placebo — a million little pieces

cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry

[indent] Эва хватается за рукав пиджака среднего брата, едва стоя на ногах. Находиться на кладбище — то ещё удовольствие, а в отвратительную погоду конца октября сие место становится ещё более тоскливым. «Парад лицемерия» продолжается долго, — к только что похоронившим родителей Ландграабам люди подходят один за одним. Все как один с одинаковой маской сочувствия, которую хочется содрать трясущимися руками, чтобы под ней обнаружить живые эмоции, а не этот показушный маскарад. А правда, неприятная как горькая микстура, заключается в том, что все только выдохнули после смерти четы Ландграабов.

[indent] Все, кроме Эванджелины.

[indent] Когда она видит родителей в гробах в ней что-то ломается. Сдавленным криком в горле застревают вопросы «как», «почему» и «какого черта». Прокручиваются один за одним как на зажеванной пленке. Эва пытается не плакать — не получается. Слезы катятся сами, благо платок сам собой материализуется каждый раз, когда пейзаж начинает расплываться особенно сильно. Ландграаб-младшая не смотрит никуда конкретно: ни на Малькольма, который после тайфуна ярости не вызывает у нее никаких чувств кроме желания ударить ее лопатой могильщика, лежащей рядом, ни на среднего брата, который держит её так крепко, как может, ни на Каина…

[indent] А где Каин?

[indent] Эва ищет его глазами, вцепляясь в каждого, кто стоит вместе с ними. Толпа понемногу растворяется, последние гости уходят, оставляя Ландграабов одних. Официальная часть закончена, все слова соболезнований сказаны, все руки пожаты. Эва отпускает рукав среднего брата — как утопающий, который отталкивает спасательный круг, чтобы доплыть самому. В разномастной толпе черных платьев и пиджаков она пытается найти Каина. Эхом всё ещё отдаются слова Малькольма: «спроси его». И почему-то уже заранее Эванджелина знает, что ответ её не обрадует.

[indent] Эва не знает ничего о ритуале, для которого родителям понадобился Каин. Чета Ландграабов нашла его в пыльных фолиантах семейной библиотеки, хотя использовать непредсказуемую магию прирожденного в классическом ритуале, который требует четкого соблюдения инструкций, это все равно что играть гранатами в снежки. Рискует оторвать руки, а в данном случае — сжечь половину пристройки родового поместья. И старших Ландграабов вместе с ней. Благо в мире ведьм есть искусные танатопрактики, потому что если бы Эва увидела наполовину обугленные тела родителей снова, пришлось бы доплачивать могильщику сверхурочно. Для неё всегда самым большим страхом было потерять близких людей: родителей, братьев, Каина. Она бесчисленное количество раз неосознанно прокручивала это в голове, просыпаясь в липком поту от ужаса, если они ей снились в гробах. «Это к долгой жизни» успокаивали старые книги. Как оказалось, ни черта эта примета не работает.

[indent] Эва находит Каина быстро: точнее он находит её сам, длинными шагами сокращая расстояние между ними. Ландграаб бледными губами шепчет его имя и прижимается к возлюбленному. Её сердце стучит так, будто хочет переломать изнутри ребра, одно за одним, обтянутые черным платьем. Колдун всегда её успокаивает: рядом с ним Эванджелин дышится легче. Можно позволить себе расслабить уставшие плечи и просто быть. Молчать. Говорить. Не имеет значения. Однако сейчас даже он [особенно он] не помогает унять это клокочущее чувство внутри, которое по разъедает по кускам.

[indent] Эва знает, что не нужно задавать вопросы, ответы на которые могут разорвать тебя на части.

[indent] Но незнание убивает сильнее.

[indent] Раз.

[indent] — Каин?

[indent] Два.

[indent] — Как это произошло?

[indent] Три.

[indent] Сердце удар пропускает.

Q u e l q u e   p a r t   a v a n t   l ' a u b e
Q u a n d   l a   l u m i и r e   v e u t   no u s  v o i r

саша медленно открывает треснутую дверцу шкафа и ее белоснежные балетки почти мгновенно пропитываются кровью. кровь заливается в половицы, в каждую трещину и царапину на дорогом паркете, но ее настолько много, что даже дерево уже не в силах впитать ее всю. десять тел, израненных сотнями ран, изломанные, хаотично разбросаны по большому залу, где совсем недавно они собирались к рождественскому ужину. глаза их, если не безжалостно выколоты, то открыты и полны ужаса, который был последним, что они узнали перед смертью. она садится прямо в море крови из тела ее отца и достает ритуальный нож из его сердца. подтаскивает к нему холодное тело матери, чтобы они лежали рядом. кажется, судя по дыре в ее груди, ее сердце они просто вырезали. когда она поднимается, чтобы дойти до тела мортимера, в ноги будто залили жидкий свинец и каждый шаг дается с трудом. она опускается на колени прямо в его кровь. дрожащие руки касаются холодной щеки. мертв. конечно, он был мертв. они не тронули его лица, и даже сейчас оставался таким же прекрасным как при жизни, только линзы его очков треснули по краям оправы, но она все равно аккуратно поправляет их на его лице, как это делал он сам. саша не думает, что это конец. саша не готова поверить, что это конец. дрожащими руками она пытается зажечь свечи и благовония, рисует бесконечные руны и сквозь слезы шепчет все известные ей заклинания об исцелении, которые она знает, прижимая ладонь к сердцу брата, надеясь, что мотор его жизни вновь запустится. она вспоминает все тексты, к которым ей запрещали прикасаться, но она все равно умудрилась запомнить каждый из них. оно должно было сработать, иначе зачем нужен сам концепт магии, которая может вернуть к жизни? но ни магия, ни смертная реанимация не помогает вернуть к жизни, лишь все больше и больше его ребер трещат под ее ладонями, когда она вновь и вновь пытается заставить его сердце биться, и в ответ отзывается лишь тишина. когда за ее спиной эхом отдаются шаги, она даже не поворачивается, обессиленно обнимая тело мортимера, покрытая его кровью как грехом, который никогда не смыть ни с души, ни с тела. - ты знала, что это случится, когда оставила меня в живых. я просто отдаю долг. она ждет ножа, который бы вонзился прямо в позвоночник, огонь или проклятие, чтобы кости сломались изнутри на мелкие осколки, превратив ее в ничто, но в ответ лишь тишина. конечно. остаться в живых и было самым жестоким наказанием.

[indent]саша снова просыпается, лишь чудом не закричав. возможно, уже привыкла к кошмарам, а может связки стерлись к черту, застряв в этом колесе сансары и фильме ужасов с одним и с тем же сюжетом каждую ночь. она маниакально осматривает свое тело - касается лица, рук, ног, шеи, но на них нет и капли крови, которой слишком много в ее снах. за окном еще глубокая ночь, на прикроватных часах нет даже трех ночи. ладони сами тянутся к спасательному пузырьку, заранее подготовленному перед сном, зная, что это дерьмо случится вновь. она выпивает таблетку, запивая ледяной водой, чувствуя ее путь по пищеводу, пока она не застывает в желудке, и наивно надеется, что это поможет ей, сможет как-то притупить боль, даже если это не помогало никогда. от чувства вины и надвигающегося предчувствия опасности не спасет даже магия.

[indent]дерьмо.

[indent]дрожь так и не желает покидать тело, найдя внутри нее такое уютное пристанище. голова раскалывается на части, настолько, что саша готова ударяться ею об стены, пока не размозжит до черепа, но не лишает себя надежды, что все прекратится самостоятельно. каждый раз, когда она просыпалась, в ней также возрождалась и ненависть и сегодня не было исключением. ненависть к нему, в основном, но больше к самой себе. за то, что ничего не сделала тогда. за то, что ничего не делает сейчас, хотя вместо сна ей стоило ставить больше защиты на дом и на каждого в нем, проливать кровь за их жизнь, что угодно, но не делать вид, что ничего не происходит и давать вине пожирать ее заживо. как показало время, не все грехи можно отпустить. некоторые остаются с людьми до самой их смерти и после, подливая масло в огонь под котлом в аду, где им суждено вариться до скончания времен. хотя ад, кажется, пришел к ней уже самостоятельно.

[indent]пятки наконец-то медленно касаются холодного пола и она находит в себе силы встать, несмотря на дрожь в коленях, и дойти до небольшого туалетного столика у стены. саша суеверна, слишком суеверна для кого-то, как она. зеркало закрыто темной тканью, которую приходится стащить одним резким движением. в отражении - худощавое тело, уставшее, слегка напуганное, бледное лицо, но полный решимости взгляд. руки сами находят свечи, и расставляют их напротив зеркала на автомате, как проделывали уже сотню раз до этого. огонь загорается на фитилях, как и на маленьком мотке с травами и благовониями, резкий запах которых очень быстро окутывает ее разум и опьяняет, дурманит собой. она нервно теребит колоду с картами, пока ее глаза пытаются увидеть хоть что-то в отражении. саша не знает, что именно ей хочется увидеть, чего она ждет и увидит ли она хоть что-то, но проделывает этот ритуал почти каждый день. она верит, что если бы она смогла увидеть будущее - это было бы проклятием, но также и даром, которым она была бы обязана воспользоваться.

[indent]но ей не нужно знать будущее.

[indent]ей нужно знать, что ее кошмары не настоящее предзнаменование, а просто последствие ее тупости.

[indent]заслуженно, блять.

[indent]огонь потухает также быстро, как загорелся, когда отражение остается пустым, а на картах три раза подряд выпадает верховная жрица, будто насмехаясь над ней еще больше.

[indent]тебе не надо этого знать, говорят карты.
[indent]доверься своей интуиции, говорят они.
[indent]интуиция говорила только то, что ей пиздец.

[indent]саша оставляет благовония и травы тлеть на серебряном подносе, окуривая комнату, будто это поможет очистить ее от кошмаров и поганой энергии, даже если она знает, что самая херовая энергия здесь это она сама. ноги сами ведут ее к двери, вниз по темному коридору, где даже в кромешной темноте она сможет найти дорогу вслепую, просто по памяти, по тем нитям, связывающих их. кто-то скажет кровь, род, судьба, семейные узы, которые не разорвать. кровь превыше всего, конечно же, так твердит кодекс, так твердит отец, и саша с этим даже не спорит, но знает, что важнее крови только то, как ею распоряжаются.

[indent][мортимер и александра распорядились своей так, что дороже друг другу теперь никого не найти.]

[indent]она не стучит - знает, что впустил бы и так, пока один. если бы был не один, он бы сказал заранее, подмигнул, намекнул, нашептал, чтобы точно знала, что сегодня тревожить не стоит, как и рассказывать остальным, почему. старая дверная ручка поддается с трудом, как и в детстве, с единственной разницей, что теперь ей не сложно до нее дотянуться. её не слышно, когда босые ноги утопают в мягком ковре и она идет прямо к кровати, которая лишь немного прогибается под ее весом.

[indent]- морти, - тихо шепчет, мягко касаясь плеча брата, предупреждая и говоря прости меня за беспокойство и грехи, что ему неизвестны, одним касанием, и залезает рядом под одеяло, будто ей снова двенадцать, прячась у него под рукой. - снова кошмары.

T o i   e t   m o i   ,   d a n s   l a   n u i t   o n   t r o u v e r a
Q u e l q u e   p a r t   o щ   d й p o s e r   l e s   f l e u r s

and everything you love will burn up in the light

[indent=2,1] Эванджелин пытается успокоить сердце, которое внутри грудной клетки барахтается как раненный зверь, которого ещё и к тому же пугают шумовыми спецэффектами. Слёз уже не осталось, соль настолько проела кожу, что Эва кажется за последние две недели постарела сильнее, чем за последние триста лет. Когда живешь катастрофически долго, создаётся впечатление, что к смерти можно привыкнуть, что «костлявая с косой» становится твоей верной спутницей, которая ведёт тебя под руку, попутно забирая всех тех, кого ты любишь. Эванджелина искренне надеялась, что после «смерти» Джейсона она никогда больше не испытает чувства пустоты, которое заполняет с головы до ног, разрывая хуже гранаты. И если Ларсон в последствии оказывается жив, то с родителями «чуда» не происходит. Она лично видит обугленные тела, чувствует запах сгоревшей человеческой кожи и смотрит, как братья [Малькольм] урегулируют все организационные моменты, связанные с похоронами. Эва не понимает, почему он так спокоен. Эва злится, что ни один мускул на его идеально отточенном лице не дергается. Эва хочет ударить его [ за последние две недели во второй раз за все четыреста лет жизни под одной крышей ], но рука не поднимается.

[ Ей хотелось умереть первой, чтобы не испытывать этой боли. У вселенной исключительно злое чувство юмора, неправда ли? ]
  [indent] Впервые за десятки лет Ландграаб берет в руки сигареты, в жалких попытках никотином унять тремор. Стоя в зоне для курения возле отеля, Эва переминается с ноги на ногу, как будто это поможет сделать минуты ожидания чуть менее мучительными. Буквально на днях представитель юридической фирмы, озвучил завещание родителей, в котором чёрным по белому написано, подписями заверено, что большая часть активов семьи [в их случае – это почти всё] переходит во владение Малькольма. Эве достаётся “Founder’s House”, а Лайонелу – напоминание о том, что родители никогда в него особо не верили. Голос юриста сухой и сдержанный, он хлопает папкой и уходит, оставляя после себя звенящую тишину, запах резкого парфюма и три сотни вопросов, ответы на которые хранятся уже в шести футах под землей.

[indent] Отель сваливается на Ландграаб как снег на голову, – для человека, который не привык быть перманентно привязанным к одному месту, но обладающего гипертрофированным чувством ответственности, подобный «подарок» был как еще один камень на шею утопающего, т.е. навряд ли к месту и не совсем приятно. Как минимум. Эва не представляет, как она со всем этим справится, но выбора нет; сам факт, что родители завещали отель ей – это история крайне сомнительная. С одной стороны, а кому ещё, если не ей? С другой стороны, к этому её не то чтобы не готовили, даже не намекали. Возможно, Герберт и Алия думали, что у них есть больше времени. А возможно, они и не думали вовсе. И второй вариант куда более вероятный, потому что, как показала практика, с прогнозированием у четы Ландграабов проблемы были ещё какие.

[indent] Эванджелин не помнит самих похорон, помнит десятки рук, что её пожимали, помнит пафосные, совершенно неискренние, слова сочувствия, помнит, как вжималась в Каина после всей похоронной процессии, и как рыдала, утыкаясь носом в его грудь. Что было между этими событиями, а также что было после – этого она не помнит совершенно. Воспоминания покрыты туманом, будто психика сама себя защищает от пережитого ужаса или же какой-то добрый самаритянин применил магию в качестве акта доброй воли – об этом, как и о многом другом, история умалчивает.

[indent] Эва вминает сигарету в урну, будто она наносит ей личное оскорбление, ровно до момента, пока бычок не превращается в труху. Сегодня утром Малькольму, Эванджелине и Лайонелу пришло письмо о встрече. Семейный юрист не уточнил, что конкретно им нужно обсудить, но сказал, что дело срочное и не требует отлагательств. У брюнетки уже пальцы болят от того, как часто она ими хрустит сегодня; поводов для тревожности у неё и так хватает с головой, а «надо поговорить» останавливает сердце обычно быстрее, чем очередной приступ. Эванджелина уверена, что Лайонела сегодня не будет. А зная Малькольма, он либо сидит в фойе уже минут тридцать, либо появится ровно в секунду как подойдёт нужное время.

[indent] Но она ошибается, поднимает глаза и видит старшего брата практически перед собой. Зубы сами собой сжимаются, а глаза – сужаются. Брюнетка поднимает подбородок, чтобы прямо в глаза смотреть. Из-за разницы в росте он всегда на неё сверху вниз смотрит, что в данную секунду раздражает её ещё сильнее. После этого чертового ритуала в их отношениях всё пошло наперекосяк.

[indent] – Малькольм.

[indent] Вместо приветствия.

[indent] – Ты не знаешь, Лайонел будет?

[indent] Конечно Эва уже заранее знает ответ. Его не будет. Эванджелина не знает, на кой чёрт она это спрашивает. Слышит звук подъезжающей машины и даже не вздрагивает. Она уверена, что это представитель юридической фирмы, с которым им останется решить ещё какой-то вопрос.

[indent=2,1]  [indent=2,1]  [indent=2,1] Будто проблем мало.

[indent] Каллум уже видел этот взгляд. Отрешенный и пустой, бьёт куда-то мимо. Не замечает. Этот взгляд – взгляд отца, разочарованного отца, что ещё страшнее. Впервые с ним встретился, когда на свет появился младший брат. Как будто отец постарался сделать что-то лучшее, чем первая попытка. Это уварить в себе было сложно. Каллум искал предлоги и совпадения; пытался вывести логику, почему он получился каким-то неправильным? Чего не хватает? Типичный гений-шизоид, который не приносит толком никаких проблем. Мама же взгляд всегда прятала. Она была великой женщиной для самых низких предательств. Она закрывала глаза на то, что Каллуму было плохо и одиноко. Ей было наплевать. И отцу было всё равно до того, как его старший сын будет дальше справляться с жизнью. Все эти воспоминания накрывают с головой и в груди застревает вздох, а ноги врастают в асфальт, как когда-то очень давно Каллум не мог отступиться. Не мог просто закричать:

[indent]  [indent] << Заметь меня! Заметь меня! >>

[indent] Он болезненно чувствителен до отвержения. Именно поэтому приручил к себе брата. Он намеренно вырастил эту зависимость, которая не позволяла Ирвингу до сих пор опустить руки. Гулкое дыхание позволяет всем непрошеным словам пролететь мимо, практические не цепляя уши. Глаза превращаются в щенячью мольбу. Опять и снова в них читается:

[indent]  [indent] << Заметь меня! Заметь меня! >>

[indent] До спазмов хочется блевать. Каллум чувствует, как сокращаются мышцы живота, вытаскивая наружу всё то, что он успел съесть за завтраком. Режим сна, еды и остальных физических нужд у него сбился, да Карнеги и не особо стремился к тому, чтобы нормально жить. Со времён возвращения Ирвинга из армии, да даже раньше, муза покинула великого писателя. Каллум сидел над листком бумаги, как над младенцем, который извивается и орёт, а его мамаша-курица-наседка не понимает, что с ним нужно делать. Он черкал по белой простыни, но даже образы не получались. Он разливал дешёвый виски, но в воображении не рисовались картинки. Тогда Каллум понял, что больше е слышит голоса. Они оставили его в полном одиночестве, которое угрожает смертью. Она, старуха, висит над проседью волос так, как будто ростом не может попасть горбуном меж позвонков. Карнеги надеялся каждый раз, что на дне очередной бутылки сможет найти свою погибель. Но она терялась, как иголка в стоге сена. И всё, практически всё, было бесполезно.
[indent] На улицу выйти пришлось: стены давили. Ирвинг нашёл себе занятие по душе и по карману, а Каллум преданно сидел дома и ждал. Ждал, когда всё это наконец-то закончится. Но кошмары продолжали сниться, а затхлый запах старой жизни напоминал о том, что осле смерти ничего хорошего не будет. И нужно двигаться дальше. Новый город – новые приключения. На его член, как на крючок, запрыгнул интересный молодой человек. Он чем-то напоминал молодого Ирвинга, которого нельзя было засунуть себе под кожу и там заставить раствориться. Его вообще никак нельзя было присвоить себе, потому что люди – не вещи, Каллум, когда ты уже это выучишь. Просто когда тебя грубо отталкивают, как сейчас это делает Том, ненароком мечтаешь о том, что можно просто ударить по голове и выкрасть. Он ведь не ребёнок. Его никто не будет искать.
[indent] Каждое слово бьёт по щеке. В ладони уже е ощущается чужого локтя. Каллум выглядит каким-то растерянным, потому что точно не планировал сталкиваться с такой реакцией. Томас выглядит блестящим в серебряном свете луны. Лучи поникают сквозь кудри и ворошат их, портят весь образ плохого мальчика. Карнеги очень хочется протянуть руку и пригладить капну волос, но Томас лишь сильнее пятится назад. Он е узнаёт. Он – боится. Но вот только Каллум не понимает, почему это происходит. Он чувствует раздражение, неверное, у Томаса в жизни что-то происходит. Что-то своё. Каллум опять этого не понимает. И весь этот несвязный поток негатива он хочет немедленно прекратить.
[indent] – Подожди, зачем нам ждать следующего раза, если мы сейчас можем сходить выпить? – в эмоциональном порыве Каллум показывает ладонью куда-то себе за спину. Его энергия достаточно пассивна для того, чтобы напасть. Но ярость закипает внутри похлеще любого жидкого металла. Пока он просто не позволяет себе понять, что Томас вот-вот опять уйдёт. И столько времени, что было потрачено на его поиски, пойдёт коту под хвост. Раскрытая, когда-то дружелюбная ладонь сжимается в кулак.
[indent] – Ты не оставил мне никаких контактных данных, – пропускает мимо все слова о том, что повторного секса не должно быть. Ведь у Каллума свой внутренний мир, он живёт по особенным правилам: – А я в городе новичок, мне пришлось приложить массу усилий, чтобы тебя отыскать. И я не намерен отступаться, пойми. Мне нужно только с тобой переговорить. Я не требую чего-то большего.
[indent] Каллум практически скулит. И ещё этот несчастный, потрёпанный вид снизу-верх: мятая рубашка, прямо, как и отросшая борода; джинсы, что на один размер точно больше, поэтому сидят, как мешок; опухшее лицо человека, который уже не пил какое-то время, но очень сильно этого хочет. Если у Карнеги есть душа, то сейчас там точно скребутся кошки, те самые, которые охраняют саркофаги фараонов. Выглядит он уставшим и взволнованным, потерянным и что-то очень важное потерявшим. Его руки тянутся вперёд, чтобы почувствовать тепло чужого тела. Но контроль сознания ещё включён, поэтому пальцы повисают в воздухе. Которым совсем не дышится. У него дёргается грудина, как будто гортань забита ватой: что-то есть, но этого очень мало. Некогда рыжие волосы сейчас выцвели и напоминают о круглогодичной осени. Каллум гаснет. Он погибает в рутине ответственности за то, что когда-то хотел сделать. Его настигает прошлое, напоминая о том, что в будущем он уже давно не записан. Не нужно стараться что-то делать. Отпусти. Оставь в покое живых, иди хоронить своих мертвецов.
[indent] – Томас, я прошу тебя, – сиплым голосом тянет Карнеги, когда он всё-таки хватается за край рукава, а затем снова за предплечье. И становится как будто дышать легче, но это лишь самообман: – Дай мне шанс всё исправить. Я лишь хочу поговорить с тобой. Обсудить, что между нами произошло. Я ведь видел, что тебе было хорошо, так зачем же убегать? Какие у тебя такие важные дела?
Чувствуется, что Каллум начинает злиться. Ему это всё не подходит. Он е понимает, почему нужно уходить, когда всё было так хорошо. Почему нужно рушить то, что только нашло своё основание. С Томасом он рядом нашёл своё вдохновение. Кажется, что с ним снова заговорили голоса. Они рассказывали теперь не только о своей кончине, но и о том, чего е успели сделать. Это было интересно. И безумно пугающе. Карнеги понял, что ничего не успел в своей жизни. Поэтому решил, что теперь не будет пропивать минуты. Просто не имеет на это права.
Кровь закипает, а пальцы с силой сдавливают чужое запястье. Каллум вспоминает запах и вкус. И ему этого не хватает. Тогда ему было мало. Нужно ещё. Контролировать себя уже сложно. Но он искренне старается. Старается е поддаться желанию самостоятельно переломить чужую шею и самодовольно заявить:

[indent]  [indent] << Если не мне, то никому. >>

по запросу

Добавлю позже, когда появится пост за лиса.

got a big plan, this mindset, maybe it's right
at the right place and right time, maybe tonight

эванджелина бы с большей радостью прыгнула в вулкан или позволила бы себя разорвать дворовым собакам, чем еще час провела бы на этом мероприятии, терпя все эти бесконечные рукопожатия и принимая все эти лицемерные поздравления.

эва чувствует, как рефлекторно кулаки сжимаются, когда она ощущает чужие пальцы на своей талии — светские приемы требуют соблюдения всех этих любезностей, от которых спустя минут пять уже начинает тошнить, а спустя десять — хочется заказать убер и поскорее убраться с данного парада лицемерия, где каждый пытается похвастаться своим статусом, нулями на счету в банке и очередной удачной инвестицией.

в случае герберта и алии ландграаб, их инвестицией является их дочь.

план алии был прост: найти выгодную партию, чтобы с его семьей было не стыдно объединить род ландграабов, для которых репутация была превыше всего. уж тем более превыше желания детей, в частности эванджелины, мнение которой уже лет сто пятьдесят как не учитывают, после того, как она разорвала первую помолвку и сбежала, подставив всех практически за неделю до свадьбы.

и сейчас родители искусно манипулируют чувством вины, старательно зашивая в неё свои установки, под видом её собственных, находят все новые рычаги давления, глубже заталкивая ногами в золотую клетку и выбрасывая ключ.

  сиди и молчи.

они выбирают в качестве следующей партии [ окончательной ] для своей дочери — берта альто — чистокровного колдуна, из именитого рода и прочее-прочее-прочее. герберт и алия находят сотни причин, чтобы выдать дочь за него и вписать её имя в чужую родовую книгу. эванджелин даже рот не успевает открыть, как он автоматически закрывается под строгим взглядом отца: «даже не вздумай».

герберт и алия одобрительна кивают, глядя как сми бурно обсуждают «роман» берта и эвы, даже если он только на словах. даже если эванджелин в очередной раз чувствует, что кольцо на пальце превращается в удавку на шее.

аукцион в «founder’s house» — лишь очередной предлог, чтобы собрать весь высший свет магического сообщества и напомнить, что вообще-то скоро их ожидает самое масштабное событие предстоящего года — свадьба берта альто и эванджелины ландграаб. алия и герберт неустанно об этом твердят, продолжая платить деньги журналистам, чтобы освящать все это как можно ярче.

громче.

чтобы каждая дворовая собака в такоме об этом знала.

от такого количества внимания эве хочется спрятаться; ей не то чтобы просто «некомфортно» быть выставочной обезьянкой, если бы можно было замуровать себя в стену — она бы этим воспользовалась, чтобы ни одна живая душа ее не нашла. в такие моменты эванджелина жалеет, что технологии уходят так далеко вперед, что сейчас уже не получится как сто пятьдесят лет назад — запрыгнуть в ближайший поезд и вернуться лет через н-дцать. в нынешних реалиях её найдут через три секунды как нога переступит порог любого вокзала или аэропорта, а родительские ищейки притащат её за волосы быстрее, чем она успеет назвать свои паспортные данные для покупки билета.

эва теребит в руках бокал с игристым, выбрав для себя самый темный угол, чтобы спрятаться от вездесущих глаз, которые следят за каждым её шагом. единственное о чем она сейчас думает, как выдержать нужное количество времени, чтобы не показаться невежливой, и улизнуть, до того как она пересечется со своим новоиспеченным женихом, и ей придется держать эту маску нарочитой вежливости, хотя порой хочется отдавить ему ногу каблуком.

и посильнее.

и когда она видит как братья проходят мимо, и родители не смотрят в её сторону? она надеется, что и берт также пройдет мимо, и ей не придется выходить из своего укрытия.

завтра закину

сам морфей не является воином. учёный до мозга костей, за скелетом которого прячется противоречивый, сбивчивый дух. за внешней организованностью, за педантично выстроенной структурой покоя мечется страсть к постоянным переменам и к тому, чтобы рваться к новым вершинам, спотыкаясь лишь о самонадеянность и о гордыню. неугомонное желание переступить нормы и устои, расширить границы своего сознания, найти свободу от оков разума — всё скрыто за пониманием того безумия, которое его ждёт после лишнего шага.

берлин стал колыбелью, что утоляет болезненную тягу. пока вокруг бушует война, морфей воздвигает жёсткую, ограниченную стену между собой и накалом, пропитывающим город. для него происходящее здесь — исследование мифа, что извращённая человеческая природа изрыгает из себя в попытке объяснить мир собственным возвышением над себе же подобными. пока вокруг шумела война, он работал так, будто и его время на исходе. бог снов забывал о сне неделями, но глаза его горели не сумасшествием, а той чистотой фокуса, с которой смотрят на мир те, кто узрел нечто, недоступное остальным. его одержимость этим периодом и этим явлением, этими людьми и тем, как глубоко они могут зайти в своей слепоте, являлась не грубой, а отточенной — как алмаз, который режет стекло, не замечая, что ранит себя. в этом стремлении к абсолютному знанию было что-то от древних мистерий, где посвящение требовало жертвы. и жертва приносилась — не на алтарь науки, но во имя той самой чистоты, которую учёные пытались постичь, не замечая, как у самих сгнивают мысли. морфей слушал рассуждения о нордической душе и солярных символах, о великих целях о переоткрытых тайнах древнего, и ему казалось, что он слышит

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤсон
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤцелого
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤнарода.

сон, который пытается стать явью. красивый. но жестокий. был ли этот сон настоящим? за ним — квартиры, где люди говорят шёпотом, где у радио выкручивают громкость, чтобы заглушить собственные мысли, где на улицах перестают играть в войну, когда понимают, что она уже здесь, за порогом. солдатам снится, что они дома, перед мгновением, когда проснутся в казарме, зная, что в следующий раз уснут на земле. женщинам снится голос, которого больше не услышат. детям снится, что всё кончилось, и можно выйти на улицу без страха. люди, которым снится, что они на другой стороне — с теми же лицами, теми же именами, той же тоской.

морфей не делит сны на «свои» и «чужие». находясь физически на территории одной из сторон, вкладываясь в науку, поддерживающую безжалостное самоистребление, каждое мгновение он слышит отзвук чужого страха в собственном сознании. и исход этих лет ему понятен с самого начала. всё рано или поздно придёт к завершению. от того он и не меняет своё ремесло: каждый сон принадлежит только тому, кто его видит, оставаясь вне идеологий.

природа морфея — тьма. если свет и появляется, то привносит в эту тьму сумерки с оттенками серости: серой морали, серых зон ответственности. в момент он видит столько сознаний, что не придумали такого наименования для числа. пожалуй, лишь число грэма сравнится. каждое из них — уникально. но большинство из них — мимолётно. он отстранён от них настолько, насколько позволяет сама его природа, сотканная из человеческих эмоций. свет аполлона же озаряет каждого, кто попадает под его лучи. мог ли он испепелять? чаще, чем казалось. но отнимать заслугу, когда дело касатся искусства? настолько живой, настолько полный, что это передаётся другим, аполлон зажигает не только солнце, но и тех, кто рядом с ним. часто для морфея, который часто чувствует себя пустым, который складывает себя из чужих снов и ожиданий, это кажется почти невозможным. не то, чтобы он хотел таким быть — но и он не мог бы не уважать этот дар. свет не может не гореть, даже когда его пытаются погасить.

наверное, у них, имеющих общую страсть к познанию, могло бы быть больше общего, если бы он сам был другим. если бы и умел гореть, а не только тлеть. если бы мог позволить себе быть ярким, не теряя себя.

эти мысли проходят быстро. он научился не желать того, что не дано, когда раз за разом бился о стены киммерийской пещеры в попытках себя обрести.

сейчас же он и вовсе думает не столько об аполлоне, сколько об афине. она — опора. даже когда мир трещит по швам, даже когда её собственная стратегия имеет изъяны, она остаётся прямой, держит равновесие там, где другие давно бы упали. морфей состоит из отражений, умея быть кем угодно и никем одновременно; сейчас он смотрит на неё, и будто бы сам становится спокойнее, прямее, сила наполняет и его движения. но в её снах он видел то, что она прячет за броней: усталость от вечной ответственности, страх не успеть, не додать, не защитить. за победным лавровым облачением он видит и нежность, которую она бережёт для немногих. для него афина — не просто богиня войны в том смысле, какой вкладывают в это слово люди. он видит в ней архитектора битв: того, кто строит не стены, а пространство, в котором можно победить, не разрушая себя. та мудрость, которую она воплощает, ему не доступна.

упоминание икелоса вызывает на губах морфея дрогнувшую улыбку. он коротко усмехается, облокачиваясь на подлокотник, вновь подкручивает бокал в руках. где брат сейчас? их связь доносит лишь отголосок бунта, но всё ещё жива, и морфею этого достаточно, пока он занят здесь своими делами. афина наверняка видит того чаще... даже учитывая то, что фобетор всегда к той относился уважительно, усмиряя свою пылкую натуру. морфей уверен: его визиты к войне оставляют лишь тень от хулиганства, а не разбережённое сознание и разбитую душу. от того-то афина будет рада им вдвойне: способные подарить хоть немного покоя, они оба её берегут. пускай и покой от икелоса приходит после того, как он сам пропадает из виду.

афина продолжает говорить, а морфей цепляет взглядом опустевший бокал — из почтительности выдерживает паузу, прежде чем плавно подняться и под тихий, спокойный смех вновь тот наполнить. джин плещется под шампанским, смешивая аромат и вкус; шампанское обещает праздник. джин напоминает, что за каждым праздником следует утро. вместе держат равновесие: слишком много игр — и ты утонешь в сладости, слишком много можжевеловой горечи — и забудешь, зачем вообще поднял бокал. пропорции, выдержанные морфеем, добавляют в лёгкость горечи — как правда, которую примешивают к сладкому сну, но волей своей снотворческой руки он оставляет голову ясной.

он слышит заверение о сторонах, и бросает быстрый взгляд — в том и интерес, и задумчивое удивление. не от того, какая позиция принята, а от того, что и правда на долю мгновения представляет афину, ряженую в одежду советов. картинка кажется такой нелепой — могла бы она, ведущая за собой богов, опуститься до той войны, которая идёт на земле сейчас? вне зависимости от сторон. во всем своём ужасе, во всем своем страхе, на вкус морфея, эта война вовсе не для богов. кровавая людская песочница. то, что в неё затесался арес, он понять может. но она?

морфей ставит бокал перед афиной.

— для меня эта война — не предмет моральной оценки, — он отступает, вновь опускаясь в кресло и протягивая руку уже к своему french 75. — она — источник уникальных, невоспроизводимых данных. таких, которые нельзя получить в лаборатории в обычных для человечества условиях, и которые недоступны богам в силу того, как мы видим мир, —морфей переводит взгляд к окну. пластинка затихает, но на сей раз он не стремится вставать, голос звучит в тишине. — в мирное время сны людей… пластичны. они отражают бытовые страхи, мелкие желания, то, что можно унять парой разговоров, парой сеансов или бутылкой вина. война снимает эти слои, оголяя то, что лежит под социальными масками — ту самую природу, которую и философы, и учёные пытаются описать тысячелетиями, и которую, наверное, никогда не смогут до конца понять.

он возвращает взгляд к войне, и теперь в его взгляде нет тепла — только холодное, почти хирургическое любопытство.

— цели, расы, безумие законов... я слышу здесь каждый день, как люди об этом говорят, я вижу, как они об этом думают. меня интересует, как эти идеи прорастают в сны. как они меняют структуру страха, как создают новые архетипы, мифы и концепции. для меня германия сейчас — это эксперимент. самый масштабный из тех, что я наблюдал. и я не могу позволить себе отворачиваться только потому, что мне, может быть, не нравится гипотеза, — он делает глоток, ставит бокал на стол, следит за тем, как капли стекают по стеклу.

кажется, в его голосе нет никакого признания в том, что на самом деле гипотеза не по душе. но в дальнейших словах нет и капли лукавства.

— учёный не выбирает объект исследования по принципу симпатии. он изучает то, что есть. здесь — уникальный случай: государство, которое сознательно конструирует миф, внедряет его в сознание, делает его основой существования. я наблюдаю за его работой изнутри и наблюдаю, как он меняет людей. как он делает из них то, что они потом не смогут простить себе без громадной порции самообмана. ты говоришь о бессмысленности, но для меня нет бессмысленных данных. есть только те, которые я ещё не успел обработать. когда эта война кончится — а она кончится скоро, мы оба это знаем, — останутся не только руины и сожжённые книги. останется знание о том, как работает человеческое сознание на пределе. как оно принимает абсурд за истину. как оно ломается. как оно выживает. возможно, когда-то это знание о выживании понадобится и очеловеченным богам. сколько из нас помнят, какая была жизнь века назад, когда люди не знали технологического прогресса? впрочем, — он коротко усмехается. — вряд ли я смогу стать великим просветителем. наверное, это цинично, но я получаю удовольствие лишь от того, что могу быть частью текущего этапа истории.

он вновь тянется к бокалу.

— ты спросила, что я думаю об этой войне. я думаю, что это самый богатый материал за последние сто лет, и что я не имею права его упустить. но как ты определила бы ту грань, где исследование перестаёт быть оправданием, а становится соучастием?

Сегодняшний день нисколько не предвещал, что вечер обернётся разочарованием и утратой доверия к тем, на кого, как она думала, можно положиться. Они давно планировали возвращение в Корею и долго готовились к этому дню, создавая армию вампиров. Одни были их сторонниками, верными братьями по идее и оружию, другие — лишь «мясом», которое они намеревались пустить в расход. И что в итоге? Ей, с дрожью в голосе, докладывают: часть новообращённых вампиров обезумела и, одержимая жаждой крови, устроила резню, привлекая ненужное внимание.

Джин Хи могла бы ещё долго слушать этот бессвязный лепет, но это значило бы тратить время впустую. Она живёт слишком долго и прекрасно знает, чем всё кончится. Они снова начнут оправдываться, говорить, что сделали всё, что могли, что не знают, как так вышло, и что она обязательно должна замолвить словечко за них перед Вон Ёном. Никто из этих бесхребетных щенков не способен взять на себя ответственность и доложить Вон Ёну о случившемся. Их взгляды всегда кричат об одном: «С тобой-то ничего не станется». И, отчасти, они, возможно, правы: их головы слетят с плеч, а вот её в случае провала ждёт совсем другая участь. Но мало кто понимает: иногда смерть — благословение, а Вон Ён — тот, кто способен превратить жизнь в такой ад, что смерть покажется небесным даром.

— Довольно, мне всё ясно. Можете идти. Как только дверь за подчинёнными закрылась, девушка тяжело вздохнула и, присев на край стола, прикрыла глаза. Недопустимая ошибка. Вампиров больше не существует — так считает весь мир. И теперь этот миф, который они так бережно охраняли веками, оказался под угрозой. А вместе с ним — и их собственное существование. Казалось, до возвращения в родную Корею, до освобождения близких оставался совсем один шаг. Но один неверный поступок сейчас — и всё пойдёт прахом, а все годы, проведённые вдали от дома, окажутся прожиты зря. В голове роились мысли, а времени привести их в порядок было слишком мало. Сегодня ночью руки Вон Ёна будут по локоть в крови — быть может, в её, а быть может, в крови тех, кто учинил этот хаос. Но как бы ни сложилось, Джин Хи останется рядом с ним. Так было всегда — и сегодня ничего не изменится. Соберись, госпожа Со. Проблему нужно решать быстро. Чем дольше ты здесь медлишь, тем больше их становится.

Она вышла из своего кабинета и направилась к Вон Ёну. Ни секунды не колеблясь перед его дверью, она собрала всю волю в кулак и толкнула створку. Войдя внутрь и натянув самую очаровательную улыбку из всего своего арсенала, она взглянула на мужчину. Он был в хорошем расположении духа. Пока что. От этого зрелища сердце больно кольнуло: ей так хотелось, чтобы этот мужчина сбросил груз с плеч, чтобы смог спокойно насладиться своей бессмертной жизнью, избавиться от камня на душе. Но что могла сделать Джин Хи, которую Вон Ён когда-то спас из жалости? Да и спас бы вообще, если бы не дружеские узы с её братом, что были крепче стали? Она не хотела разочаровывать его, портить ему настроение, но выбора не было.

— У нас проблемы. Мне только что доложили: молодые вампиры вышли из-под контроля и устраивают беспорядки. В комнате повисла напряжённая тишина. Она всем нутром чувствовала, как внутри него закипает гнев. — Я могу отправить пару человек разобраться. Или, возможно, у тебя другие соображения на этот счёт?

Мой запах — это стопроцентный кортизол, я прячу чувства за клоунской маской, лол.
Я пахну ревностью и ненавистью, но не бойся, накажу сама себя потом.

В момент, когда чувства и обиды захватывают вас с головой, а шкаф, в котором вы прятали старые вещи, пытаясь скрыть бардак своей жизни, уже не умещает все ваши тайны и с грохотом, распахивая дверцы, вываливает на обозрение всё то, о чём вы не хотели вспоминать, — уже нет ни возможности, ни сил строить из себя того, кем вы не являетесь. Чувства Анжелики медленно захватывали её, отправляя логику на второй план. Что же она творила? Зачем поддалась мимолётной слабости, что в итоге продолжало разжигать в них былую страсть, баламутя воду и поднимая, словно озёрный ил со дна, былые воспоминания?

Она любила его. Сильно. До такого безумия, что не могла представить себя ни с кем, кроме него. Она ненавидела себя за это, за чувства, что все эти годы сжимали её сердце, держали её в тисках, не позволяя расправить крылья и упасть даже в мимолётный омут страсти. Быть с кем-то другим, даже если бы это была мимолётная страсть всего на одну ночь, было для неё неприемлемым.

Это раздражает — вечная игра, заставляющая ходить по лезвию ножа, боясь признаться в чувствах, броситься в объятия, признать свою неправоту, простить ошибки и не тревожить открытые раны. Их отношения — вечные американские горки, где они от пика нежной и искренней любви скатываются вниз, к гордости и ненависти. Душат себя своей гордостью, боясь показать слабость другому. Продолжают причинять боль и сами же страдают от того, что натворили.

Хотела ли Анжелика запирать Серафима в склепе? Хотела. Ей было безумно больно, обидно, она была уничтожена одной мимолётной интрижкой. Могла ли она спросить его прямо? Конечно, могла. Но страх того, что увиденное подтвердится, что он бросит её и признает её ненужность в его жизни, был для неё хуже смерти. Она бы предпочла, чтобы её сожгли на костре, чем вероятность того, что он вычеркнет её из своей жизни как тряпку, что даже для уборки уже не годится.

Жалела ли Анжелика о том, что уложила его в гроб? Каждый день. Она находила для себя тысячу отговорок, забивала голову ненужными мыслями, убеждая себя, что поступила правильно, что не убила его, что просто отправила спать в безопасное место. Но время текло, а продлевая себе жизнь жертвоприношениями, она теряла часть себя, и былые чувства стали забиваться, сердце стало болеть меньше, а возможно, она просто убеждала себя в этом. Она бы продолжала в это верить, если бы не поцелуй, что вновь взбудоражил старые чувства, которые она не в силах вновь похоронить. Не боль обиды, а он, стоящий перед ней, опьянённый яростью, желающий её смерти.

Я пахну как боязнь смотреть тебе в глаза, как много лет искать слова, но так и не сказать.
Пахну оголённым проводом, паникой без повода, депрессивным городом.

Мгновенье — и она чувствует, как холодная колонна с болью впивается ей в спину. Она не смотрит на него, смотрит куда-то вниз отсутствующим взглядом, боясь встретиться с ним глазами в эту секунду. Он злится, она чувствует это по боли в запястье, которое он сжимает, по хрипотце в голосе, по угрозам в словах. Но боится она не его злости или ненависти, а того, что ошиблась, что была не права, что сама разрушила то, что было между ними, и того, что больше никогда не сможет это вернуть. Равнодушие — этого она боялась больше всего. Она готова была продолжать играть в кошки-мышки, согласная на его ненависть, даже на смерть, на всё что угодно, но только не на его равнодушие.

Обвинение, осознание вины — это было невыносимо. Мысли крутились у неё в голове, но ни за одну она не могла зацепиться. Ей впервые за долгие столетия хотелось заплакать, но она не могла себе этого позволить. Она попыталась отстраниться — близость с ним давила на неё, но Серафим лишь сильнее прижал её к себе, давая понять, что ни за что её от себя не отпустит.

— Ложь? Я была не права? Нет, не говори мне об этом, я не хочу об этом слышать. Не хочу, не хочу. Каждое слово ранило, будто кинжал вонзался в её сердце. Она не хотела в это верить, но не могла — слишком хорошо его знала. Он не стал бы разглагольствовать, давно бы вырвал сердце, не пытался бы с ней поговорить, не прижимал к себе, не ненавидел бы её так сильно. Прошлого не вернуть, а ошибки не исправить. Да и что она сейчас может? Извиниться, поговорить, обсудить проблемы, которые у них возникли, сходить к новомодным семейным психологам? Она виновата и может лишь принять этот факт, принять ту боль, что причинила им двоим, и лишь продолжать жить с этим или умереть. И смерть уже не кажется ей таким уж простым вариантом, потому что он приготовил для неё явно что-то похуже.

Угомониться бы в твоих безмятежных руках, но я пахну как страх, как сбежать впопыхах,
Как среди ночи будить, в слезах поговорить, как ногти грызть или губы кусать до крови.

Это было невыносимо для Анжелики — страсть и ненависть, объединённые вместе. Они желали друг друга, но настолько ненавидели, что нежность и боль постоянно сменяли друг друга. Это была сладкая пытка, которая никогда не закончится. Она злобно посмотрела, когда он сжал её шею.

— Прекрати, — её голос срывается на крик, когда его рука спускается к её бедру. — Лучше убей меня, иначе я сдохну, так и не выпив человеческой крови, или сгорю на солнце, открыв окно.

Он хочет сделать её вампиром? Во взгляде Анжелики смешались ненависть и ужас. Сделать её слабой, заставить зависеть от него, терпеть это унижение, продолжая испытывать мгновения боли и страсти. Этого не будет. Она не будет очередной в его списке, не будет как послушная собачка сидеть у него на поводке, ожидая, когда хозяин наконец вспомнит о ней и кинет ей заплесневевшую кость, от чего та начнёт вилять перед ним хвостиком. Они оба понимали, что лучшей мести для Анжелики и не придумать — быть зависимой и послушной, вымаливать себе жизнь.

Внутренние радары девушки уже давно вышли из строя. То её трясёт от злости и возмущения, то она трепещет от нежности прикосновений и томного шёпота. Внезапный поцелуй стирает все мысли. Вся ненависть, боль, обида, ожидания и тоска за эти сто лет лишь поджигают его страстность. Она могла бы его укусить, попытаться отстраниться, но с той же жадностью отвечает на его поцелуй, посылая всё вокруг к черту. Обвивая его шею свободной рукой, прижимаясь к нему сильнее. Воздух заканчивается, но жадность поцелуя не позволяет отстраняться. Слишком долго в ней спали чувства и желание, настолько, что она не может справиться с окатившей её волной, прижимаясь к Серафиму, протестуя даже против возможности окончания этого мгновения.

А ты пахнешь как спокойствие, как в голове тишина, ты как десять часов непрерывного сна.
Ты четверг, ты 16:00, ты ромашковый чай и покой.

Жадно хватая ртом воздух, пытаясь отдышаться, Анжелика пришла к выводу, что их отношения слишком запутаны. Как будто бы это, и так, не было понятно. Но всё же кто они друг другу? Враги или любовники, а может быть, всё вместе. Непонимание ситуации не позволяло ей определиться с дальнейшими действиями. Что же ей делать? Разыграть провинившуюся возлюбленную, снова вложить в свои слова яд, а может, просто договориться? Она не могла до конца определиться, ведь любой вариант казался ей странным и недостоверным. Здесь не было одной выигрышной карты, тузы больше не имели веса — не после того, что они натворили за это короткое время.

Она глянула на своё ноющее запястье. Сбежать было сложновато, но всё же возможно. Однако далеко ли она сможет убежать и что делать потом? Найдёт ли он её снова или эта встреча была единственным вариантом?

— Больно, — посетовала она со всё ещё сбитым дыханием после поцелуя. Она наконец отдышалась и, наклонив голову набок, посмотрела на мужчину. Она с любопытством разглядывала его лицо, ловя каждую эмоцию — и те, что он показывал, и те, что пытался спрятать.

— Я ответила на твои вопросы, — произнесла она, ткнув пальцем ему в грудь. — Теперь твоя очередь отвечать на мои. Замолчав на несколько секунд, Анжелика задумалась: о том, что она хотела спросить, — о том, что её действительно волновало, или о том, что помогло бы ей выпутаться из этой ситуации? Но любопытство взяло верх.

— Кто мы друг другу? — тихий вопрос, который волновал её сильнее всего, который не будет давать ей спать ночами, вне зависимости от того, чем же закончится их встреча сегодня. Она больше не хочет ложных надежд и самообмана. Раз уж Серафим сказал о том, что она не спросила его напрямую тогда, она сделает это сейчас. Она не совершит ту же ошибку.

— Что случилось в ту ночь? И… — она сделала небольшую паузу. — Ты действительно так меня ненавидишь, что выберешь сделать меня вампиром, а не убить? Лучше уж пытай и режь на мелкие кусочки. Анжелика была сильной девушкой, но от мысли, что любимый её ненавидит, и от осознания заданного вопроса к глазам стали подступать предательские слёзы. Она отвернулась от мужчины, смотря куда-то на некогда безлюдные улицы, заметив несколько фигур, которые суетливо бегали рядом с поместьем. Похоже, кто-то заметил пожар и собирал людей, чтобы потушить его и вывести возможных пострадавших. Жаль, но в утренних новостных сводках не напишут о выживших. Какая трагедия.

— На улице суета, не стоит нам тут оставаться надолго, — она кивнула в сторону суетливых людей, пытавшихся сломать ворота поместья. К счастью для стоящих на балконе, ворота были слишком крепкими и высокими, поэтому сломать их быстро не получится, как и перелезть через них, а это была единственная возможность входа. Как жаль, такие старания спасти невинных — и всё впустую.

— Фима… — начала она с нежного обращения из далёкого прошлого, но грохот обрушающейся крыши испугал её, и она неосознанно прыгнула в объятия вампира, прижавшись к нему в поисках защиты. К счастью, балки крыши перегорели в другой части поместья, оставляя стены и балкон невредимыми. Осознав близость с мужчиной, Анжелика отстранилась, оставаясь в цепкой хватке вампира.

— Я устала. Я прожила дольше позволенного. Я не хочу ни прощения, — Анжелика на секунду замялась и следующие слова произнесла с ноткой некой обиды, — ни твоей любви. Делай что хочешь. Но лучше живи свою вечность дальше без меня. Слишком много боли мы причинили друг другу. Хочешь — убей, я дам контакты моего подчинённого, он тебе расскажет обо всём, что ты захочешь узнать.

Анжелика поднесла руку к горлу, нежно поглаживая место, где Серафим сжимал её шею. Она понимала одно: здесь и сейчас она ничего не сможет сделать, и им как минимум нужно покинуть это место. Если ей суждено здесь умереть — пусть так, но умереть здесь ей не позволят, и ей ясно дали это понять. А дальше, дальше она уже разберётся, как выбраться из этой ситуации. Если выживет.