К тяжеловесному немецкому холодному оружию будто приклеилась моя и вовсе ледяная ладонь – предохранитель снят, указательный палец в скобе, прижат к спусковому крючку, готовый дать сигнал всем нужным для оправления пули из магазина механизмам. Детали – важны и помогают концентрации, разумному ходу мысли, обдуманным движениям, точным выстрелам, правильным решениям, и хотя последние теоретически даже не существуют, мне – нужно их раз за разом принимать. Как и все прочее, пришедшее в мою жизнь за последнее время: новую «команду», охоту, вампиров… смерть брата. И хотя последний упомянутый факт, являясь по канону таковым не по важности, и стал отправной точкой всему остальному, я предпочитаю не думать о нем сейчас, когда делаю то, что вроде бы делал всю отданную профессии жизнь, но все равно как-то иначе – убиваю.
В деталях, на которые я обращаю внимание против собственной, как доказала практика – отнюдь не слабой воли, кроется спасение: в этот раз не только мое собственное, но и той, что практически налетает на мою пушку, когда я, подчиняясь вышестоящему согласно нигде не оформленной и откровенно непонятной иерархии, захожу с заднего входа, дабы тот не стал для кровопийц спасительным выходом.
Все как доктор прописал: никакой жалости по отношению к другой расе (этот принцип мне, впрочем, известен как минимум уже добрый десяток лет), никаких разговоров, никаких шансов – только у меня есть глаза и, что намного хуже, сердце. Последнее сейчас, как и нечеловек у меня на мушке, – враг мой, и обоих следовало бы заставить какими бы то ни было способами (поскольку охотники даже самых грязных не чураются) молчать. Молчу, однако, я сам, а рот дамочки, в отличие от крепко захлопнутых силой весьма обоснованного страха глаз, открывается и окончательно выбивает меня из колеи. Этой немногословной мольбе о пощаде я (хотелось бы сказать «невольно» – но разве ко мне приставлен пистолет?) внимаю, – просто потому, что не могу не внять, пока смотрю на прижатую к стене растрепанную, измученную и убитую, но еще не добитую женщину (вампира – не очень-то помогающая делу поправка), на одежде которой выступает не моими усилиями освобожденная из организма кровь и которую в следующую секунду я должен пристрелить в упор, протаранив огнем тонкую грудину насквозь.
Наряду с ни на секунду не забытыми поручениями Рассела и прочих мне помнится простой, усвоенный задолго до получения академического образования и уроков жизни (которых я, как выразились бы мои теперешние коллеги, ничерта не усвоил) простой наказ слушать совесть, ныне вопящую, словно это в нее всадили пулю. Поэтому, сжав крепче зубы и пальцы, держащие рукоятку, я все-таки не напрягаю тот единственный, который, надавив на спуск, лишил бы все проблемы разом. Вместо этого, второй рукой обхватив тонкое плечо дамочки и отступив чуть назад, я отталкиваю ее скукожившееся тело в ту сторону, откуда пришел, придавая ему несильное ускорение в обозначенном направлении. Туда же, на секунду покачнувшись, указывает дуло моего пистолета, а после – возвращается к не пораженной моей пулей (но, может быть, щедростью?) цели – женской голове.
– Уматывай.

Салли всегда был говнюком.
Салли всегда недостаточно ценил родительское воспитание и усилия, прилагаемые его отцом для деформации всех возникающих несовершенств во имя моделирования идеального человека и сына.
Салли всегда халатно относился к невероятно важной, единственно правильно, даже если не им самим выбранной учебе.
Салли всегда был необоснованно груб по отношению к людям, которые желали ему только лучшего.
Салли всегда был агрессором, легко инициировал и еще легче – вступал в конфликты.
Салли всегда тяжело вливался в новые коллективы, никогда не имел близких друзей и долгосрочных хобби, не знакомил семью с возлюбленными и неохотно говорил о создании семьи.
Само собой, Салли всегда заботился только о себе и не помышлял о большем.
Неудивительно, что теперь Салли закончил как преступник.
Не то что бы мне ни была близка тема разворачивающейся по ту сторону решетки трагедии, однако отсутствие новизны как в сюжете, так и в выдвигаемых мне упреках откликалось лишь до боли скучной межреберной невралгией и бесконтрольными флешбэками. Все заслуги, коими Пэм всегда любила потрясти, как и собственными звякающими друг о друга яйцами, я благополучно и молча ей отпускаю, в отличие от грехов, служащих козырями в моем порядочно окровавленном рукаве.
– Мне тоже интересно, – лукавя в произносимых словах, но не в резко стабилизирующемся относительно прошломинутного злобного рычания баритоне, я то ли успокаивающе поглаживаю кожу левого виска, то ли ненавязчиво намекаю на психологическое здоровье собеседницы, – какая поправка обеспечивает тебе право на такую тупорылую узколобость?
Одному Богу известно, откуда в этой душной клетушке столько воздуха для всех готовых быть сказанными – но вряд ли услышанными – слов. 
– «Не думал ли ты об Уолли, Доне, Шоне…» Брось все это лицемерное дерьмо, Пэм, – я отвечаю с присущей маньякам жестокостью на прямоту – прямотой готовой к распильным работам болгарки. – Забудем о тебе? Не-не. Забыли бы, будь ты так безвинна, как тебе хотелось бы: «Салли дерьмо, а я-то, я-то доблестный полицейский», но нет, блять, не выходит фокус, потому что ты НИХЕРА НЕ ДОБЛЕСТНЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ, – хотелось бы верить, что выговариваемые низким голосом практически по слогам слова доходят до пункта назначения, а не пролетают сквозь ее голову в пустоту, как пули из поставляемых мной нехорошим людям пушек, – ты сделала с этим значком то, что сейчас, еще три года назад, когда, понимая, в какой опасности все эти люди, именами которых ты гордо кидаешься, взяла и… купила им, блять, пива на прощанье. Бывайте, блять, а я – поехала!
Начав за здравие по крайней мере собственных связок, я кончаю (жаль, не так, как раньше в присутствии этой женщины) за их, страдающих от попытки передразнивать высокий бабских голос, упокой.
– Ты оставила их всех рядом с отвратительным и опасным мной еще на три года. Думала ты, Пэм, о своем обожаемом Шоне и его карандашах и детях? Думала обо всех этих «верных клятве» полицейских? Или только убеждала себя, что свою ты не нарушила? Что замолила грехи пивом и работой в Чикаго? Баста, карапузики: ты заботилась только о себе любимой. Ну и обо мне. Любимом.
В отличие от Пэм, свято трясущейся над обелением собственных обосранных трусов, я готов был повесить свои на доме (желательно, отцовском) подобно американскому флагу и покорно занюхиваться чувством вины в каждый абсолютный штиль.
– Тебе не шесть. Ты можешь бесконечно закрывать руками или пресловутой пятой поправкой глаза, но тебя и твое дерьмо все еще видно. Так что завались, Гроувз. Закройся и скройся нахер. Я знаю, в чем виноват, а в чем – нет, и твое ублюдочное лицемерие – последнее, что мне интересно видеть и слышать.
Я, наконец, чувствую это, когда мои колени подгибаются и возвращают мое якобы еще не знавшее бед седалище обратно к нагретому и не планирующему остывать месту. Чувствую полнейшее бессилие, абсолютную беспомощность перед твердыней, коей предстает передо мной уходящий в минус и тем самым тянущий меня на дно хуже любого федерала айкью Памелы Гроувз.
– Отца? – абсолютно резко всплывшая посреди кучи слов персона вынуждает меня непонимающе нахмурить лоб, а спустя секунду – с характерным звуком впечатать в него (даже если хотелось – в лицо Гроувз) ладонь, – я уж подумал, что хуже ты быть не способна. Но кто бы сомневался. Кто бы. Блять. Сомневался.
А сказать, оказывается, больше и нечего, как бы я не шарил у себя под ногами ничего не видящим, помимо лишь одного лица, вставшего передо мной, как лист перед травой, взглядом.
– Неужели ты просто не можешь не совать нос не в свои дела?
Местечко под ухом, где заканчивается нижняя челюсть, громко хрустит и не менее громко ноет, отдавая в готовую к взрыву черепную коробку, когда я пытаюсь размять сведённую судорогой от злобного напряжения кость мелко трясущейся рукой. Я силюсь расслабить плотно сомкнутые и чудом не сточенные друг об друга за последние полчаса зубы – они, подобно нехрустевшим до моего прошлого пребывания в тюрьме в качестве заключенного суставам, очень податливо откликаются на отцовское имя и воспитывают меня болевой терапией в его отсутствие.   
–  Знаешь, Пэм. Иди. К Брэду, к пастору, к Шону, к Дону. Проси у них всех – за меня, за себя и за того парня. Делай, что хочешь. А после этого собери свои сраные убеждения вместе с полицейской честью в коробку и унеси ее на склад забытых вещей. Там уже лежит наше друг к другу хоть какое-то, блять, уважение, – рвота подкатывает к горлу всем тем отвратительным, что происходило, происходит и будет происходить – даже если Пэм не пойдет к моему отцу. Но Брэд Картер всегда идет отдельной статьей (а не по одной из них, как я того желал) в списке бед, от которых я могу избавиться только в том случае, если присоединюсь по решению суда сначала к братьям нашим зекам, а затем к белокрылым обнимбованным братьям Гроувз.
Следующая мысль – мама. Я давлюсь слюной и отправляю ее себе под ноги.
– А теперь верни камеру на место и пиздуй, куда ты там хотела.